Берестяные грамоты — 2025: жеребьи Волосова погоста и таинственное жужжание
В этом году работающие в Великом Новгороде археологи обнаружили не так много документов, но и среди них есть кое-что интересное. О находках — краткий пересказ ежегодной лекции Алексея Гиппиуса о берестяных грамотах, найденных во время раскопок в 2025 году.
Лекция Алексея Алексеевича Гиппиуса в Высшей школе экономики была посвящена берестяным грамотам сезона 2025 года. По сравнению с прошлым годом этот сезон оказался значительно более скромным по результатам. Напомним: рассказ о грамотах 2024 года занял две лекции, всего тогда было найдено 57 грамот — один из рекордных сезонов. В 2025 году обнаружили всего шесть грамот, и среди них нет таких ярких по содержанию и эмоциям писем, как в прошлом году. Тем не менее в недавних находках есть интересные и головоломные места.
На знаменитом Троицком раскопе нашли четыре грамоты. Богатый урожай 2024 года был связан с 17-м участком Троицкого раскопа: работы там велись в экстренном темпе из-за планируемого строительства археологического центра имени Валентина Лаврентьевича Янина, и, несмотря на сложности, успели завершить работы в срок. После этого участка археологи вернулись к 16‑му участку Троицкого раскопа, законсервированному на уровне начала XIII века. Кроме того, одна грамота была найдена осенью на раскопе у Екатерининской горки, совсем неподалеку от Троицкого раскопа, тоже на Софийской стороне, и одна грамота — на Иоанновском раскопе, на Торговой стороне.
Первая грамота этого года получила номер 1232. У тех, кто слушал прошлогоднюю лекцию, где финалом была потрясающе яркая грамота № 1229 — письмо вдовы Перешки своему другу Недану, — может возникнуть вопрос, куда делись номера 1230 и 1231. Дело в том, что две фрагментарные грамоты, найденные в прошлом году близ деревни Меглецы Мошенского района Новгородской области при незаконных раскопках, решили включить в общую нумерацию, чтобы они не затерялись; соответственно, дали им номера 1230 и 1231.
Однако новгородскими находками отчет не ограничивается. В 2025 году грамоты были найдены не только в Новгороде, но и в Якутске. Можно сказать, что этим именем теперь украшаются страницы лекции. На самом деле о якутских находках можно было бы начать говорить ещё в 2024 году: одновременно с исключительным новгородским сезоном при раскопках Якутского острога, которыми руководили Георгий Визгалов, Иван Фролов и Илья Горшков, были найдены несколько документов на бересте; их успели опубликовать. В 2025 году последовало продолжение: нашли ещё три документа, и общее их число достигло 14.
Это значимое событие для изучения берестяной письменности в целом. Раскопки велись на территории Якутского острога, основанного в 1632 году. Он был построен не на месте нынешнего Якутска, а на 70 километров ниже по течению Лены; в конце 1670‑х — начале 1680‑х годов острог перенесли на нынешнее место. Крепость существовала ещё в XIX веке, последняя башня сгорела в 2007 году. Команде Ивана Викторовича Фролова, работавшей на территории острога, посчастливилось наткнуться на строение Якутской воеводской канцелярии. Именно в этом срубе и были найдены берестяные документы, сохранившиеся в условиях вечной мерзлоты.
Сибирские берестяные документы относятся, разумеется, к существенно более позднему времени, чем привычная нам новгородская берестяная письменность. Перед нами скоропись уже петровской эпохи. Дают первый прочитанный текст в транскрипции издателей: «…харев ясаку на нем взят [на] прошлые 713 и 714 и на ныне».
Ключевое слово видно в первой строке: «ясаку на нем взято». Речь идёт о сборе ясака — натуральной подати, которой облагалось коренное население Сибири (русские называли их иноземцами). Здесь прямо указаны даты: «за прошлые 713 и 714» и «нынешний 715 год», так что документ датируется 1715 годом. Тогда часто писали без разряда тысяч, но уже вели счёт от Рождества Христова. Дальше в тексте появляется основная единица налогообложения — соболь. Впоследствии выяснилось, что 11 грамот, обнаруженных в первый сезон, представляли собой фрагменты одного большого листа из так называемой ясачной книги.
Ясачная книга, фиксирующая сбор ясака, — жанр поздней русской деловой письменности, хорошо знакомый историкам. Теперь известно, что тексты такого рода составлялись и на бересте. Возможно, это черновик, который предполагалось перенести на бумагу (обычно такие черновики шли на растопку). Помимо соболя в тексте упоминается «красная лиса».
Найден и другой замечательный документ — грамота номер 10. Это фрагмент некого послания, где несколько раз упоминается Олюторский острог, расположенный ещё восточнее — на Камчатке. По мнению исследователей, это фрагмент донесения анадырского приказчика Афанасия Петрова об основании Олюторского острога. Петров был сначала отправлен в Анадырь, затем в Якутск; это уникальное свидетельство о процессе колонизации Камчатки и основании там первых русских поселений. Коллеги приводят фрагмент из документа конца XVII века с теми же формулировками: «подзывать… под самодержавную руку в ясачный платеж и вечное холопство».
В другом списке податей зафиксированы якутские имена плательщиков ясака — Наматлин, Нит Итынияков, Шануч Нецин. Ещё один фрагмент представляет собой, по-видимому, книжную закладку, на которой написано: «Из Якутской воеводской канцелярии». С жанром закладки в берестяной письменности исследователи ранее не встречались.
Ареал распространения письменности на бересте таким образом расширился и географически, и хронологически. Перед нами самые восточные, дальневосточные документы на бересте, относящиеся уже к XVIII веку. Для тех, кто привык к новгородским средневековым берестяным грамотам, называть эти тексты грамотами кажется нетипичным, но по сути они таковыми являются. В лекции прослеживаются и некоторые линии преемственности, связывающие эти поздние тексты с новгородскими грамотами более раннего периода.
В Новгороде материалы лекции тоже идут от более поздних текстов к более ранним; начнут с уже упомянутой Екатерининской горки. Горка расположена рядом с монументом Победы, совсем близко к Волхову (уровень Волхова в Средние века был существенно ниже). Это периферийная часть, прилегающая к территории исследований Троицкого раскопа. В 1582 году рядом с этим местом был выкопан ров Малого земляного города.
Здесь обнаружили великолепно сохранившиеся бревенчатые конструкции, по-видимому фортификационного или гидротехнического назначения. По дендрохронологии даны даты 1509–1510 годы, то есть уже после завоевания Новгорода Москвой (1478). Под этими конструкциями нашли берестяную грамоту № 1237, которая, вероятно, относится к концу XV века — один из самых поздних на сегодняшний день берестяных документов. Ранее была найдена грамота начала XVI века (№ 1165), так что постепенно верхняя хронологическая граница существования новгородской берестяной письменности сдвигается.
Перед нами самая поздняя палеография новгородских писем на бересте, какую можно представить. У этой грамоты любопытное внешнее оформление: лист разделён вертикальной чертой — такой приём на бересте встречается редко, то есть текст фактически написан в два столбца, каждый примерно по 20 сантиметров шириной. Подобное ранее встречалось в некоторых деловых записях, приписках к письмам и церковных текстах на бересте. То есть это был крупный — около 40 сантиметров — документ, подобный книжному развороту. Он напоминает ту самую ясачную берестяную книгу из Якутска.
Текст представляет собой обычный долговой список: упоминаются коробьи овса (коробья — крупная мера, семь пудов зерна). В тексте видны знакомые новгородские диалектные черты, ятевые окончания и типичное для поздних грамот распределение форм предлога у: перед согласными — оу, перед гласными — оув. С графической точки зрения интересно, что вместо е везде пишется буква ять, независимо от этимологии. Запись «у перра» вероятно ошибка вместо «у Пера» — от прозвища «Перо», давшего фамилию Перов. В левой половине листа — полные христианские имена: Фома, Олуферий, Кузьма, а также поп, названный полным именем. В правой части появляется Яхно — очевидно, Яков с формантом -хно, известным по формам типа Грихно или Махно. Далее фрагмент имени Якша или Олекша — гипокористическая, то есть уменьшительная, форма имени. Прозвище Перо тоже вписывается в эту традицию.
Идём на Иоанновский раскоп, получивший известность несколько лет назад, когда там нашли вещи, связанные с древним Немецким двором. Тогда впервые в поле зрения городской археологии Новгорода попал некрополь времен независимости, XIV–XV веков. В 2024–2025 годах раскрыли большое количество захоронений — в дубовых колодах, в гробах, обвитых берестой, и в каменных саркофагах. Годом ранее команда Павла Андреевича Миляева нашла среди могильной глины одну берестяную грамоту (№ 1225), а в 2025 году обнаружили грамоту № 1233. Их либо забросили через ограду кладбища с улицы, либо привезли туда с грунтом.
Первое, что видно в этом послании, — «твое здоровье»; иронично, что такие пожелания звучат из макабрического места находки. Перед этой фразой, скорее всего, стояла стандартная формула «молю Бога за твое здоровье». В начале письма — «господа моя», собирательное существительное женского рода; значит, автор молится за здоровье некой госпожи и некого коллектива «господ».
Важно, что «господа» не может быть звательным падежом (в этом случае звучал бы «господо»), значит, это именительный падеж. Для такого контекста есть хорошая параллель — берестяная грамота № 579, где встречается фраза «Вы мои господа — так извольте дать коня». По‑видимому, что‑то подобное было и здесь. Автор обращается к господам: «Вы мои господа; так что позаботьтесь о том-то и том-то». Затем он обращается к одной главной «госпоже»: «А что касается, госпожа, того, что ты прислала или распорядилась, то я молю Бога за твое здоровье…» — и, очевидно, молится также и за остальных адресатов. «Здоровье» здесь не обязательно буквальное: в XIV веке «твое здоровье» означает «ты», «твоя сила», «твой авторитет».
Другая важная параллель — грамота № 1171, найденная в шурфе того же Иоанновского раскопа в слоях примерно того же времени, всего в каких‑то 20 метрах от места находки предыдущей грамоты. В ней такая же структура адресации — коллектив «господ», во главе которого — боярская вдова госпожа Анна; Андрей и Александр, вероятно, её сыновья. В тексте есть строки, которые можно сопоставить: обращение к «господам», упоминание вдовы во главе коллектива. Нельзя исключать, что письмо адресовано тем же самым людям. Важнее то, что таким образом ясна коммуникативная структура этого текста.
Переходим к Троицкому раскопу — самому известному археологическому раскопу Новгорода, разделённому на пронумерованные участки. Он назван по церкви Троицы; ближе всего к церкви расположен 16‑й участок, разрабатывавшийся в 2025 году. Он был законсервирован на уровне конца XII — начала XIII века. Три грамоты 2025 года происходят из слоёв этого периода.
Первая из них (№ 1232) при находке выглядела как обрывок, но оказалась полностью сохранившимся документом. Это самая важная берестяная грамота, найденная в этом году. Разберём первую строку.
Грамота написана по бытовой орфографии: буква ь заменяет е. Текст начинается фразой «Се жеребье Волосова погоста» — исторически важная формула; каждое слово — «жеребье», «Волосов», «погост» — тесно связано с историей Новгорода. Что такое жеребье? Это и физический объект — обрубок, использовавшийся при жеребьёвке для определения доли; и сама доля, выпадающая по жребию; и распределение долей. В берестяных грамотах встречаются все эти значения. В разных грамотах жеребий означает долговую бирку, распределение долей или другой связанный с разделением предмет. Так что «жеребье Волосова погоста» — это платежи, собранные по жребиям с Волосова погоста (погост — податная округ, административная единица).
Это напоминает известные новгородские цилиндры — деревянные бирки, служившие замками на мешках с данью — пушниной. Они были найдены в 1999 году на Троицком раскопе в слоях середины XI — начала XII века. На одном цилиндре было написано «жеребийное». Возможно, обсуждаемая грамота сопровождала подобный «жеребийный» мешок с данью, собранной по жребиям.
На другом цилиндре из того же комплекса упоминается река Тихмяга — современная Тихманьга, впадающая в озеро Лача недалеко от Каргополя. В 35 километрах ниже Каргополя, на Онеге, находилось крупное село Волосово — центр одноимённой волости, впервые описанной в платежной книге середины XVI века. Оно, вероятно, фигурирует в грамоте как Волосов погост. Топоним Волосово встречается и в других местах Новгородской земли, но этот — самый крупный центр с таким названием. Здесь сохранилась деревянная церковь 1670 года, предшествовавшая более раннему храму; из неё происходят антиминс 1576 года и иконы деисусного чина второй половины XVI века, хранящиеся в Архангельском музее. Волосово упоминается в житии каргопольского святого Александра Ошевенского. Теперь же получили ещё более раннюю точку отсчёта для истории этой территории — единый комплекс документов, связанный с освоением Новгородом этой местности. В 2025 году, когда была найдена грамота с упоминанием Волосова погоста, началась реставрация Никольской церкви в Волосове.
Название Волосова погоста также напоминает название Волосовой улицы рядом с Троицким раскопом. В грамотах 2024 года встретился Волос — возможно, основатель церкви Святого Власия, фигурирующий в боярской элите Новгорода XI века.
С лингвистической точки зрения важно, что дальнейший текст нельзя читать как «восми десято гривно и восми гривно» (хотя такое чтение напрашивается): здесь диалектный вариант с -и в именительном падеже у числительного очень поздний. Перед нами конструкция с предлогом «в» и предложным падежом — «в осми десято гривно и в осми гривно», то есть «на 80 и на 8 = на 88 гривен».
Сумму пушнины, собранной с Волосова погоста, можно сопоставить с письмом № 902 конца XI века, описывающим сбор подати с населённого пункта Езьск: там названы 45 гривен. 45 гривен конца XI века — это 90 гривен конца XII века, так что суммы сопоставимы. Ещё важна грамота № 1021 того же времени, где фиксируется покупка большой партии беличьего меха (3100 шкурок без нескольких единиц) на сумму 89 гривен. По этой грамоте вычисляется цена одной беличьей шкурки — 0,72 куны. В Новгороде не оперировали десятичными дробями, но эта цифра близка к 5/7 куны.
Немного о новгородской денежной системе. В Новгороде различали гривну серебра (основной серебряный стандарт — слиток весом около 200 грамм) и гривну кун — счётную единицу, материально выраженную вытертыми беличьими шкурками, использование которых удивляло иностранцев. Гривна кун делилась на 25 кун. В XI веке на гривну серебра приходилось 4 гривны кун, в XII веке — уже 8, а позже курс ещё вырос. Для эпохи нашей грамоты актуально соотношение: 8 гривен кун (то есть 200 кун) на гривну серебра. Кроме того, из ряда берестяных грамот известно, что у гривны серебра было ещё одно название — семница.
Если принять, что в гривне серебра 200 кун, а беличья шкурка стоит 5/7 куны, то в гривне серебра получится 280 белок, то есть семь сороков белок (сорок, или сорочок, — основная единица измерения мехов). Отсюда и название семница — семь сороков. Это соотношение важно для новгородской финансовой системы и долго сохранялось. Даже в XVI–XVII веках, когда Россия выходила в Сибирь и на Дальний Восток, объём дани с отдельных остяков или чукчей иногда устанавливался в семь сороков. О таком же счёте сообщает документ 1625 года о посылке в Стокгольм новгородских торговых людей через Ливонию для покупки меди: с первой и второй групп было послано по семь сороков соболей, а с третьей — 35 сороков; всего 49 — семь семниц соболей.
Возвращаясь к нашей грамоте: 88 гривен соответствует 11 гривнам серебра (семницам), или 77 сорокам беличьего меха. В грамоте № 1021 2233 куны платятся за 11 семниц, то есть это 77 сороков по 29 кун. Эти грамоты показывают, что устройство налогообложения и сбора дани формировалось вокруг крупных круглых сумм, где кратность семи играла роль. Грамота интересна и для понимания того, как развивалась новгородская государственная территория и как облагались данью районы Заволочья, тесно связанные с изучаемыми на Троицком раскопе территориями Новгорода.
Грамота № 1234, к сожалению, содержит большие утраты, и многое из неё не восстановить. Начало фрагмента, возможно, адресует письмо к Домославу или Дмитру; стандартное начало было бы «от Гюргя», а не «у Гюргя», поэтому остаётся гадать, не представляет ли это тип адресной формулы, ранее не встречавшийся. Финальная формула «пристави на…» реконструируется как «пристави на нь отрокъ» — «пошли к нему судебного исполнителя», классическая формула выбивания долгов. Выше в тексте, по‑всякому, сообщалось об этом долге. Средняя строка труднее: «не берте ти ск…», вероятно, «берете» — форма глагола «брати», возможно запись третьего лица ед. ч. «берете» (=береть) с пропуском буквы. Лингвист Сергей Болотов предложил вариант без допущения ошибки: теоретически возможна императивная форма *берьте (вместо обычного берите).
Грамота № 1235 найдена в очень хрупком состоянии и рассыпалась на множество кусочков, которые пришлось собирать как пазл. Качество бересты плохое, штрихи нанесены очень тонким инструментом, береста изображена морщинами и складками, поэтому распознавание букв затруднено; с этим текстом ещё предстоит поработать. В тексте читаются имена Первята (от прозвища Первой), Рохлъ (ср. рохля — старейшая фиксация корня), Далько (от имени типа Далимир). Имя Чияш может иметь тюркскую этимологию или быть связано со словом «покой». Встречаются имена типа Коегость, Кой. В предполагаемом имени Житожизнъ повторены две родственные основы, известные по отдельности (Доброжитъ, Жизнобудъ), так что это имя в некотором смысле тавтологично.
Наибольший интерес вызывает возможное упоминание финансового термина «черная куна» (церена … куна), но чтение не полностью уверенно. Это важный термин для экономической истории Новгорода. «По черной куне» брал ещё Олег с древлян, а в XV веке Новгород платил «чёрную куну» с пограничных территорий Литве (термин «чернокунство»). Цифра 25 между словами «церена» и «куна» в финале грамоты может означать, что перечисленные люди заплатили черную куна в таком объёме. Приведённые суммы, кажется, согласуются: два раза по 5 кун, пять раз по 2 куны и ещё 5 резан (это 2,5 куны) — в сумме 22,5 куны. На одном фрагменте читается знак титла; возможно, в конце стояло «без пяти резан». Не исключено, что перед нами список десятка — характерная для Древней Руси податная единица, где часть плательщиков не доплатили до нормативной суммы, а другие внесли разницу за них. Аналогия с грамотой из Старой Руссы № 49, где описан сбор солью и перечислено ровно десять человек, подсказывает такой вариант, но в данном случае это лишь робкая гипотеза.
Последняя грамота сезона, № 1236, датируется второй половиной XII века. Она пострадала при находке, но утрата невелика, и реконструкция выполнима. Грамота интересна палеографически: начальное «от» выполнено необычной омегой с крестом, а особое внимание привлекает буква ь необычной формы с открытой петлёй, похожая на латинское L, выведенная уверенной рукой.
Лакуны в концах первой и второй строк легко заполняются. Получается фраза, которую в стандартной орфографии записали бы так (начальное «от» выписано по ошибке; автор, вероятно, хотел начать со стандартной адресной формулы «от таких-то к такой-то», а затем использовал редкую формулу «послал весть»): Дъмитре вѣсть посълале съ Поунею къ матери.
Некий Дмитр с Пуней послал весть к матери. Имя Пуня, связанное с фамилией Пунин, уже известно корпусу берестяных грамот. Но это лишь адресная формула. Что же содержат два автора и что они хотят сообщить матери?
Необычный финал сначала сильно озадачил. Ольга Альбертовна Тарабардина, директор Новгородского археологического центра, при виде текста сказала: «Что‑то он разжужжался». Алексей Гиппиус вспомнил старославянский перевод «Винни‑Пуха», созданный голландским славистом Вильямом Федером и подаренный палеографу Ольге Александровне Князевской; в главе о пчёлах Пух говорил: «вьсꙗкоѥ жѫжаниѥ иматъ значениѥ: нѣстъ бо жѫжаниꙗ бе‑значениꙗ». И в самом деле, жужжание может иметь значение. Можно предположить, что автор, дойдя до конца, просто отчаялся и стал пожужжать, но существует и осмысленное решение.
Вероятный ключ в том, что писавший использовал графический приём, известный по средневековым славянским рукописям: записывают отдельные кириллические буквы, которые читаются как слова — названия букв, не обязательно в словарной форме. Букву «аз» могут читать как «аз», букву «земля» — как «земля» и т. п. Такой приём давно известен и сравнительно недавно осмыслен как распространённое явление; ему посвятили специальные статьи загребин, Баранкова и другие исследователи. Славист Кэтрин МакРоберт нашла похожий приём в глаголических южнославянских рукописях и называет его alphabetic suspension. Примеры известны и в более ранних памятниках: в крестообразной криптограмме на поле Архангельского Евангелия (1092) писец Мичко сократил при помощи названий букв фразу «добръ отвѣтъ твердо азъ вѣдѣ». Похожий приём встречается и за пределами славянского мира.
Что значит сочетание «Д ЖЕ ЖЖ» при таком ребусном прочтении? Буква Д называется «добро», буква Ж — «живѣте» или «жити», повтор буквы Ж указывает на множественность, ведь авторов двое. Это можно развернуть как «Д[обрѣ] же ж[ивета]» — «Они двое хорошо живут» (буквально: «добре же живѣют»). Таким сокращением Дмитр и Пуня сообщают матери, что у них всё хорошо. Подобные краткие сообщения в берестяной письменности известны: например, в грамоте № 1000 Кыяс и Жирочка сообщают лишь, что у них всё хорошо. Вместо «добрѣ» могло быть «добромь» (как в грамоте № 487, где встречается «добромь жити»), вместо «живета» — «живевѣ»; техника записи допускает разные грамматические формы.
Частица «же» указывает, что это не первое послание Дмитра и Пуни к матери, и что она, вероятно, легко поняла такие сокращения. Так, в грамотах № 709 и 706 два послания от одних и тех же авторов к одним и тем же адресатам различаются употреблением частицы «же» — во втором послании автор повторяет ранее сказанное с частицей «же», что показывает последовательность сообщений.
В завершение лекции профессор поблагодарил коллег, участвовавших в открытии грамот и работе с ними.
Археологические работы возглавляли и вели различные команды, а исследования текстов проводились в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ 2025 года.