Фактчек: 10 самых популярных легенд о Сократе
Жена выливала на Сократа помои, а горожане таскали его за волосы? Он был самым умным из людей? Или ростовщиком и пьяницей? Разбираемся в очередном выпуске рубрики
Авторы Ирина Протопопова, Алексей Гараджа
Легенда 1. Сократ не написал ни одного философского труда
Сократ действительно ничего не писал, из-за чего воссоздать его исторический портрет очень трудно. Те образы Сократа, которые у нас есть, различаются в зависимости от дошедших источников. Вот основные из них: комедия Аристофана «Облака», поставленная при жизни Сократа; сочинения Платона и Ксенофонта, написанные спустя несколько десятилетий после смерти Сократа в 399 году до нашей эры; написанные в то же время фрагменты диалогов так называемых малых сократиков Эсхина и Антисфена; а также речь Поликрата против Сократа. Спустя 15 лет после смерти Сократа родился писавший о нем Аристотель. К концу IV века до нашей эры относится сочинение перипатетика Аристоксена «Жизнь Сократа». Более поздние источники, известные целиком или во фрагментах, «добавляют биографические и анекдотические детали, но не расширяют интеллектуальный портрет Сократа, знакомый нам по сочинениям о Сократе от Аристофана до Аристоксена».
При этом описания его идей и личности весьма разноречивы, так что совершенно непонятно, каким же был подлинный Сократ. Например, у Ксенофонта он очень практичен, его мораль обращена к личной и общественной пользе, он набожен и даже суеверен, привержен древним традициям и общепринятым мнениям — это своего рода антипод платоновского Сократа. У Платона Сократ — революционер, провокатор и трикстер, который ставит под сомнение общепринятые мнения, а представления о божественном у него сильно отличаются от традиционных и порождают, по сути, всю дальнейшую европейскую апофатику.
Единственные относительно достоверные сведения о Сократе касаются суда над ним и казни (об этом — далее), однако, согласно устойчивому мнению историков, Платон передавал письменно именно устное учение Сократа — по крайней мере, в ранних диалогах. Жак Деррида в своей книге «О почтовой открытке от Сократа до Фрейда и не только» (1980) анализирует весьма любопытное изображение Сократа и Платона, выполненное в XIII веке Матвеем Парижским. Судя по подписям, человек с пером на возвышении за пюпитром — это Сократ, а позади него стоит Платон, как бы указывающий писцу, что ему делать. Таким образом, Платон, который в действительности писал диалоги, на картинке диктует, а Сократ, который в действительности ничего не писал, записывает слова Платона. В трактовке Деррида это означает, что письмо первично, а устное слово вторично, хотя на миниатюре мы видим двойную инверсию этих инстанций.
У самого Платона мы читаем другое. В его диалоге «Федр» Сократ рассказывает об изобретении письменности египетским богом Тевтом. Бог считает, что это «сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости». Верховный бог Тамус критикует изобретение: «…Ты, отец письмен, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых».
Если исходить из этого текста, письменность — это лишь внешние знаки. Письмо говорит со всеми, включая тех, кому вовсе не подобает его читать, и в этом случае оно не может защитить себя. Подлинные же письмена — «это то сочинение, которое по мере приобретения знаний пишется в душе обучающегося; оно способно себя защитить и при этом умеет говорить с кем следует, умеет и промолчать». Подчеркнем, что эти слова произносит Сократ. Это согласуется с фактом, что сам он не написал ни слова. При этом после смерти Сократа возникло несколько сократических школ (киники, киренская школа, мегарская школа), которые значительно отличались друг от друга, — то есть с его учением произошло ровно то, что происходит, исходя из диалога «Федр», с письменным логосом, который не может сам себя защитить.
Легенда 2. Боги назвали Сократа самым умным из людей
У Диогена Лаэртского читаем, что Сократ удостоился похвалы от пифии, «которая на вопрос Херефонта ответила знаменитым свидетельством: Сократ превыше всех своею мудростью». В платоновской «Апологии» Сократ так рассказывает эту историю: «Свидетелем моей мудрости, если только это мудрость, и того, в чем она состоит, я приведу вам бога, который в Дельфах. Ведь вы знаете Херефонта. <…> И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Ну вот же, приехав однажды в Дельфы, дерзнул он обратиться к оракулу… <…> …И спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее».
Однако эту легенду об оракуле, по всей вероятности, придумал сам Платон. Когда оракул отвечает Херефонту, что нет никого мудрее Сократа, тот для проверки его правоты начинает испытывать самых разных людей. Сначала он беседует с неким политиком: «…Когда я к нему присмотрелся (да побеседовал с ним), то мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудр, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня». Отсюда, возможно, пошла легенда, что иногда собеседники и слушатели колотили Сократа.
Для Платона история с оракулом — это обоснование Сократовой эленктики. Но если присмотреться, все это выглядит странно. Почему Херефонт спросил оракула, есть ли кто-то мудрее Сократа? Ведь такой вопрос предполагает сравнение с кем-то, а значит, он должен был беседовать с другими людьми. Но по Платону, специфическая практика Сократова вопрошания началась как раз после ответа оракула, то есть до него Сократа не могли назвать самым мудрым, поскольку он еще не начинал свою деятельность.
То, что история с оракулом вымышлена Платоном, косвенно подтверждает Ксенофонт. Он рассказывает свою версию этой истории, и в ней уже Аполлон признал, что «нет человека более бескорыстного, справедливого, разумного, чем Сократ». Как видим, здесь речь идет не о мудрости (σοφία) Сократа, как у Платона, а прежде всего о его моральных качествах. Такая интерпретация подсказывает следующее: Ксенофонт понимал, что история оракула у Платона подчинена его особым задачам, связанным с обоснованием мудрости как «философского незнания», и переиначил ее в соответствии с собственными целями. На средневековом Западе Сократ представал прежде всего как символ добродетели, нравственного и мужественного поведения, и только во вторую очередь — как философ. Там Сократ по преимуществу оказывается персонажем этического дискурса.
Легенда 3. Сократ проповедовал на городских площадях и разговаривал с прохожими
Ксенофонт говорит, что Сократ всегда был на виду у людей: «…утром ходил в места прогулок и в гимнасии, и в ту пору, когда площадь бывает полна народа, его можно было тут видеть; да и остальную часть дня он всегда проводил там, где предполагал встретить побольше людей; по большей части он говорил, так что всякий мог его слушать». Диоген Лаэртский пишет: «Поняв, что философия физическая нам безразлична, он стал рассуждать о нравственной философии по рынкам и мастерским… Так как в спорах он был сильнее, то нередко его колотили и таскали за волосы, а еще того чаще осмеивали и поносили; но он принимал все это, не противясь».
У Платона мы не найдем скандальных подробностей о таскании Сократа оппонентами за волосы (тем более что это, учитывая его лысину, было бы затруднительно), но о том, что он беседовал с людьми на рынках, площадях, в палестре, Платон упоминает почти во всех ранних сократических диалогах. В «Апологии» Сократ подробно рассказывает о своем опыте общения с разными людьми. Так в беседе с политиком он обнаружил, что тот только мнит себя знающим. Здесь же появляется знаменитое кредо Сократа о незнании: «Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю». После этого он стал ходить и к другим людям: «Итак, чтобы понять, что означает изречение бога, мне казалось необходимым пойти ко всем, которые слывут знающими что-либо». После политиков он пошел к поэтам — как выяснилось, те создают свои произведения благодаря наитию, но совершенно не понимают смысла того, о чем говорят. Далее последовали ремесленники, и там обнаружилась та же картина: каждый считал себя знающим и мудрым, но в беседе с Сократом выяснялось, что это не так.
Всю эту деятельность Сократ ведет публично, на глазах афинян, — именно потому и ненавидят его разоблачаемые им собеседники, что их позор у всех на виду. При этом многие молодые люди, у которых больше всего досуга, поскольку они сыновья самых богатых граждан, сами начинают ему подражать, «принимаясь пытать других». Эта публичная деятельность Сократа привела к тому, что его обвинили в нечестии и развращении юношества и привлекли к суду.
Легенда 4. Сократа несправедливо казнили, он мог сбежать, но предпочел выпить яд
Гражданин Древних Афин Мелет предъявил обвинение Сократу за поэтов, другой, по имени Анит, — за ремесленников, а Ликон — за риторов. По мнению Ксенофонта, «Сократ виновен в том, что не признает богов, признаваемых государством, а вводит другие, новые божества; виновен также в том, что развращает молодежь». Согласно платоновской «Апологии», хотя афиняне вынесли Сократу обвинительный приговор, сначала перевес в голосовании был крайне незначительным. Только после речи Сократа, в которой он просит назначить ему в качестве наказания постоянный даровой обед в пританее, как победителям-олимпийцам, афиняне выносят смертный приговор: философ должен выпить яд цикуты. По диалогу «Федон», с момента вынесения приговора до казни прошел целый месяц. Это связано с тем, что на остров Делос было отправлено священное посольство. На это время смертные казни откладывались. Пока Сократ ждал наказания, к нему приходили друзья. В одном из своих диалогов Платон рассказывает, что друг Сократа по имени Критон даже предлагал ему бежать. Он утверждал, что за освобождение просили не так много денег и многие готовы были их заплатить. Он настаивал, что Сократ нужен людям не только в Афинах, а его казнь принесет радость врагам и горе детям.
Но у Сократа было иное мнение. Он спросил: нужно ли относительно справедливого и несправедливого «бояться и следовать мнению большинства или же мнению одного, если только есть такой, кто это понимает?» И сам же ответил: «…уже не так-то должны мы заботиться о том, что скажет о нас большинство, мой милый, а должны заботиться о том, что скажет о нас тот, кто понимает, что справедливо и что несправедливо, — он один да еще сама истина». По мнению Сократа, все соображения о расходах, общественном мнении, воспитании детей — «это соображения людей, которые одинаково готовы убивать, а потом, если бы это было можно, воскрешать, так себе, ни с того ни с сего, — соображения того же самого большинства».
Кто же этот «один», о котором говорит Сократ? Очевидно, это он сам, который обосновывает свои действия и поведение вне зависимости от мнения афинян, которые сегодня казнят, а завтра милуют. Но как тогда понять его дальнейшие слова о том, что в момент побега могут прийти сюда сами Законы и Государство и спросить, не задумал ли он погубить их? Если афинские законы, как и принимающие их афиняне, не постоянны и зависят от переменчивого мнения, почему Сократ настаивает, что их нужно исполнять?
По-видимому, платоновский Сократ имеет здесь в виду не изменчивые законы эмпирического государства, но вечные эйдосы, которые превыше всего «рожденного и гибнущего» и соотносятся с той истиной, которую осознает упомянутый выше «один». Это не произвольный выбор одиночки в противовес большинству, а некое объективное (по Платону) обоснование подлинно этического поступка: принять то, что предначертано не людьми, а судьбой. Сократ, предпочитающий яд побегу, предстает здесь не как сомневающийся во всем философ, а как герой греческой трагедии.
Легенда 5. Последние слова Сократа были просьбой принести в жертву петуха
Вердикт: это правда (со слов Платона). В диалоге «Федон» Платон рассказывает о последнем дне жизни Сократа. Казнь проводят после того, как с Делоса возвращается священное посольство. Утром в темницу приходят друзья и застают Сократа с женой Ксантиппой, которая держит младенца; она начинает голосить, бить себя в грудь, и Сократ просит вывести ее. После этого друзья проводят с ним целый день, рассуждают о бессмертии души. Вечером Сократ идет мыться, потом к нему приводят сыновей и некоторых родственников. Сократ говорит с ними, в присутствии Критона дает распоряжения, затем отсылает домой и снова выходит к друзьям. Прислужник объясняет, как правильно принять яд, что Сократ и делает. Друзья рыдают, но он успокаивает их.
«И мы застыдились и перестали плакать. Сократ сперва ходил, потом сказал, что ноги тяжелеют, и лег на спину: так велел тот человек. Когда Сократ лег, он ощупал ему ступни и голени и немного погодя — еще раз. Потом сильно стиснул ему ступню и спросил, чувствует ли он. Сократ отвечал, что нет. После этого он снова ощупал ему голени и, понемногу ведя руку вверх, показывал нам, как тело стынет и коченеет. Наконец прикоснулся в последний раз и сказал, что, когда холод подступит к сердцу, он отойдет. Холод добрался уже до живота, и тут Сократ раскрылся — он лежал, закутавшись, — и сказал (это были его последние слова): — Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте. — Непременно, — отозвался Критон. — Не хочешь ли еще что-нибудь сказать? Но на этот вопрос ответа уже не было».
Что значит просьба принести в жертву петуха? Асклепий — бог врачевания и здоровья. Если какой-нибудь больной поправлялся, он приносил ему в жертву белого петуха. Таким образом, платоновский Сократ считал, что, прощаясь с телом, он выздоравливает — освобождается из темницы тела и земного мира.
Легенда 6. Учение Сократа предвосхитило христианство
Сократа обвинили в непризнании почитаемых полисом богов и во введении новых. Последнее связано с его даймоном — божественным голосом, который, по Ксенофонту, давал Сократу указания. Ксенофонт защищал благочестие Сократа, мол, он и жертвы подобающие приносит дома и на общих алтарях, и гаданиями не пренебрегает, а его даймон дает людям ценные советы и в целом способствует их нравственному совершенствованию. Ксенофонт подчеркивал, что ничего удивительного в Сократовом даймоне нет, это обычное явление из разряда мантики. Можно сказать, что Сократ выглядел у него гораздо более набожным, благочестивым и богобоязненным, чем другие граждане.
«Да, его вера в промысл богов о людях была не такова, как у большинства людей, которые думают, что боги одно знают, другого не знают; Сократ был убежден, что боги все знают — как слова и дела, так и тайные помыслы, что они везде присутствуют и дают указания людям обо всех делах человеческих».
Божественное для Сократа было главной путеводной звездой: «Если ему казалось, что ему дается какое-нибудь указание от богов, то уговорить его поступить вопреки этому указанию было труднее, чем уговорить взять проводника, слепого и не знающего дороги, вместо зрячего и знающего. Да и других бранил он глупцами, кто поступает вопреки указанию богов из опасения дурной славы у людей; сам же он совет от богов ставил выше всех человеческих отношений».
У Платона мы видим несколько иную картину по поводу даймона: тот мог только запретить Сократу что-либо делать, остановить от совершения каких-либо поступков, но никогда ни к чему не склонял и не давал никаких «положительных» знамений и конкретных указаний. Однако перед судом и во время защитительной речи, обернувшейся смертным приговором, даймон не остановил Сократа, и тот решил, что смерть, к которой его приговорили, не является злом. В «Пире» говорится, что божественное начало души причастно трансцендентному «прекрасному самому по себе»; в «Федоне» Сократ перед казнью рассуждает о бессмертии души и о блаженной жизни чистых душ в прекрасных посмертных обиталищах. В «Федре» он говорит о «сверхнебесном месте», безвидном и бесплотном, и тут же — о том, что мышление бога питается умом и беспримесным знанием, как и каждая душа, которая стремится воспринять должное. Таким образом, душа, стремящаяся к истине, при правильном восхождении причащается божественному. При достижении «сверхнебесного» созерцания человек меняется, поскольку постигает уже не мнение, а нечто трансцендентное — источник собственного ума как беспредпосылочное начало. Можно сказать, что достижение «бога философов» у Платона — это прежде всего восхождение к чистому уму, способному постигать высшие эйдосы и прикасаться к самому источнику ума и эйдосов. Сократ в этом контексте оказывается уже не завзятым спорщиком, загоняющим собеседников в угол, как в ранних диалогах Платона, а проводником в мир божественного. В диалоге «Теэтет» Сократ кратко формулирует, что нужно делать философу: «…следует пытаться как можно скорее убежать отсюда туда. Бегство — это посильное уподобление богу…».
Как видим, для платоновского Сократа божественное — приоритет и в жизни, и в философской практике. Однако такой бог — это именно «бог философов», а сам Сократ вовсе не объявляет себя кем-то вроде «сына божьего». Сравнение с христианами, появившееся уже у Иустина Мученика (ок. 100–165) и в описаниях суда над христианами (II век нашей эры), возникает на основе образа жизни Сократа и его смерти: Сократа несправедливо осуждают, он верен своим высшим принципам и отказывается бежать из темницы, мужественно встречает смерть и видит в ней избавление.
Иустин Мученик писал, что «Те, которые жили согласно со Словом, суть христиане, хотя бы считались за безбожников: таковы между эллинами — Сократ и Гераклит и им подобные». Сопоставление Сократа с Христом существовало и в исламской традиции. Там Сократ описывается как образец религиозного и нравственного поведения и иногда уподобляется Иисусу. В европейской традиции XIX века сравнение Сократа с Христом стало общим местом, появились книги и религиозные брошюры, которые назывались «Сократ и Иисус Христос». Одна из них завершается словами: «Сократ на расстояние вытянутой руки приблизился к Христу: не ближе — но к Христу».
Легенда 7. Сократ был идеологом аристократии и ругал демократию
«Он отличался твердостью убеждений и приверженностью к демократии. Это видно из того, что он ослушался Крития с товарищами, когда они велели привести к ним на казнь Леонта Саламинского, богатого человека; он один голосовал за оправдание десяти стратегов…» Самое примечательное тут, что эти две истории относятся к двум разным правлениям: первая — к правлению Тридцати тиранов, а вторая — к демократии. Платон в «Апологии» приводит слова Сократа о том, что он никогда не занимал никаких должностей, за исключением должности притана. Тогда, в 406 году, во время демократического правления, Сократ выступил против незаконного предложения осудить стратегов, которые из-за шторма не подобрали раненых и убитых после морской битвы при Аргинусах. Сократ пытался противостоять совету, но они были казнены. В 404 году, уже при тираническом режиме, Сократ отказался подчиниться Тридцати тиранам, когда они велели ему и еще четверым гражданам привезти из Саламина их противника Леонта для казни. Четверо граждан отправились выполнять приказ, а Сократ пошел домой. То есть, по Платону, он выступал за милосердие вне зависимости от формы правления.
Устойчивое мнение о Сократе как приверженце аристократии спровоцировано, скорее всего, «Обвинением Сократа» софиста Поликрата (393 год до нашей эры), где говорится, что «Критий, дядя Платона, стоявшего во главе ненавистного для афинских демократов олигархического режима, а также Алкивиад были учениками Сократа, и поэтому на Сократе лежит вина за те преступления против Афин, которые они совершили».
Кроме того, перечисляя в знаменитом диалоге Платона «Государство» формы правления от лучших к худшим, первой Сократ ставит аристократию, затем тимократию, олигархию, демократию и тиранию. Он считает, что за демократией неизбежно следует тирания, а в платоновской «Апологии», как уже упоминалось, он идет против мнений и решений большинства, о котором весьма презрительно отзывается и в диалоге «Критон». Однако это не значит, что он сторонник аристократии. Он вообще считает, что в Афинах не было хороших политиков.
В диалоге «Горгий» он утверждает, что главное назначение хорошего политика — не удовлетворять свои прихоти, а сделать жизнь сограждан лучше, а это значит самих сограждан сделать лучше. С этой точки зрения, говорит Сократ, в Афинах еще не было ни одного хорошего государственного деятеля. Он высказывает вроде бы парадоксальную мысль о том, что лучший политик — это он сам: «Мне думается, что я в числе немногих афинян (чтобы не сказать — единственный) подлинно занимаюсь искусством государственного управления и единственный среди нынешних граждан применяю это искусство к жизни». Это значит, что настоящий политик должен заботиться прежде всего о душе — своей и своих сограждан, что и практикует Сократ, как навязчивый овод, который пытается разбудить впавших в спячку афинян.
Легенда 8. Жена Сократа ненавидела его за занятия философией и даже выливала на него ведро с помоями
Вердикт: скорее всего, это неправда. Ксантиппа часто олицетворяет сварливую жену философа. Такой образ работает на противопоставление мужского философского стремления к мудрости, связанного с отрешенностью от всего низменного, и приземленного интереса к эмпирическому и переменчивому, вроде бы свойственного женщинам.
У Диогена Лаэртского мы встречаем эпизоды, в которых легендарный образ сварливой жены философа рисуется вполне ярко: «Однажды Ксантиппа сперва разругала его, а потом окатила водой. „Так я и говорил, — промолвил он, — у Ксантиппы сперва гром, а потом дождь“». Это как будто согласуется с образом скандальной жены, и дальше рассказчики еще больше сгущают краски. Если у Диогена Лаэртского имеется в виду вода, то у Иеронима это уже «нечистоты‑помои», а у Чосера и Эразма Роттердамского и вовсе «моча». Но у того же Диогена можно найти и намек на оправдание Ксантиппы Сократом: «Алкивиад твердил ему, что ругань Ксантиппы непереносима; он ответил: „А я к ней привык, как к вечному скрипу колеса. Переносишь ведь ты гнусный гогот?“ — „Но от гусей я получаю яйца и птенцов к столу“, — сказал Алкивиад. „А Ксантиппа рожает мне детей“, — отвечал Сократ».
В платоновском диалоге «Федон» упоминается, как жена сидит у Сократа в темнице с младенцем на руках: «Увидев нас, Ксантиппа заголосила, запричитала, по женской привычке, и промолвила так: — Ох, Сократ, нынче в последний раз беседуешь ты с друзьями, а друзья — с тобою». По этим словам можно предположить, что она высоко ценила занятия Сократа философией и понимала их значение.
Также существует версия, по которой у Сократа было две жены. Диоген Лаэртский передает, что по словам Аристотеля он был женат дважды: первый раз — на Ксантиппе, от которой у него был сын Лампрокл, и во второй раз — на Мирто, дочери Аристида, которую он взял без приданого и имел от нее сыновей Софрониска и Менексена. Другие говорят, что Мирто была его первой женой, а некоторые — что он был женат на обеих сразу; по их словам, афиняне, желая возместить убыль населения, постановили, чтобы каждый гражданин мог жениться на одной женщине, а иметь детей также и от другой, — так поступил и Сократ.
Аристоксен, в свою очередь, приводит анекдотические детали совместного быта Сократа и его жен: «Он был сильнейшим образом предрасположен к любовным утехам, не выходя, впрочем, за рамки: ведь спал он только с женами или общедоступными женщинами. Жен у него было сразу две: Ксантиппа, гражданка и где‑то более доступная, и Мирто, внучка Аристида. Эти две женщины вечно воевали друг с другом, а в перерывах напускались на Сократа. Тот же никогда не мешал им драться и только смеялся, глядя, как они воюют друг с другом и с ним самим. Говорят, в этой компании он и сам оказывался порой сварливым, бранчливым и наглым».
Таким образом, традиция о том, что жена выливала на Сократа помои, по сути основана на поздних и часто анекдотических пересказах и, вероятно, преувеличена; отношение же Сократа к семейной жизни в разных источниках представлено по‑разному.
Легенда 9. Сократ был женоненавистником
Если исходить из некоторых анекдотов, приводимых Аристоксеном и Диогеном Лаэртским, Сократ был не то чтобы женоненавистником, но относился к женщинам с некоторой иронией и снисходительностью. В арабских переложениях историй о Сократе встречается фрагмент, где Сократ якобы говорит: «Три вещи вызывают у меня наибольшую ненависть: греческая грамматика, бедность и женщины. Первую я преодолел благодаря усердной учебе, вторую — благодаря усилиям и терпению, но против женщин я не смог найти средства». Однако этот рассказ выглядит критическим перетолкованием того, что говорится у Диогена Лаэртского: у того Сократ сравнивает сварливую жену с норовистыми коними, на которых он учится обращаться с другими людьми.
При этом существует и другая традиция, согласно которой Сократ был учеником Аспасии, спутницы Перикла. В диалоге Платона «Менексен» Сократ говорит: «…моей учительницей была та, что совсем неплохо разбиралась в риторике и вдобавок обучила многих хороших ораторов, среди них — выдающегося оратора эллинов Перикла…» И далее о способе обучения у Аспасии: «Ведь я учился у нее и вполне мог заслужить от нее побои, если бы проявил забывчивость». Здесь парадоксальным образом побои Аспасии перекликаются с помоями Ксантиппы. Одному из малых сократиков, Эсхину, принадлежал диалог «Аспасия», в котором Аспасия изображалась учительницей не только риторики, но любовной науки.
Но самая яркая женская фигура, связанная с Сократом и философией, — это Диотима в платоновском «Пире». Там Сократ называет Диотиму своей наставницей в «эротике». В данном случае это высочайшее признание, поскольку «эротика» здесь имеет отношение не к чувственной стороне жизни, а к подъему по «эротической лестнице красоты» к «прекрасному самому по себе», что является радикальным трансцендированием и важнейшим моментом трансформации того, кто идет по пути философского поиска истины. Исходя из этого, Сократа — по крайней мере, платоновского — вряд ли можно назвать женоненавистником.
Легенда 10. Сократ был ростовщиком и пьяницей
Диоген Лаэртский, ссылаясь на Аристоксена, пишет, что Сократ якобы даже наживался на перекупках: вкладывал деньги, собирал прибыль, тратил ее и начинал сначала. А у самого Аристоксена можно встретить упрек, что он тратил время у прилавков и перед гермами. Но в платоновских диалогах Сократ предстает бессребреником. В «Апологии» он описывает свой образ жизни: он забросил все собственные дела и терпел упадок домашнего хозяйства, занимаясь делом города, обращаясь к каждому частным образом, как отец или старший брат, и убеждая заботиться о добродетели. И если бы он получал плату за наставления, это было бы иначе, но обвинители не представили свидетеля, который бы показал, что он когда-либо получал плату; напротив, он доказывает свою бедность.
Очень похоже, что Сократ не был ростовщиком и менялой — жажда наживы никак не вяжется хотя бы с тем, что Сократ, в отличие от софистов, не брал деньги за философские беседы.
Однако в некоторых текстах Сократ предстает пьяницей и «одержимым». Такое изображение встречается в художественных и поздних интерпретациях, например в стихотворении Юлиана Тувима «Пляшущий Сократ», где Сократ похож на пляшущего дервиша. Откуда берется такой образ? Об уважительном отношении Сократа к искусству танца можно прочитать у Ксенофонта в «Пире» и у Лукиана. В платоновском «Пире» Алкивиад говорит, что Сократ похож на изваяние силена и на сатира Марсия, что его речи вызывают у самого Алкивиада состояние «беснующегося корибанта». Сатиры и силены — спутники Диониса, связанные с вином и экстазом; в случае Сократа это прежде всего намек на философскую мистерию и «сверхнебесное» созерцание, то есть выход за пределы чувственного и радикальное трансцендирование.
Что касается вина, то в начале «Пира» Эриксимах говорит о Сократе, что он способен и пить, и не пить. Так что платоновская традиция рисует Сократа не как пьяницу, а как человека, опьяненного философией и истиной. В последующих мистических традициях, например у суфиев, вино и опьянение используются как метафора знания и любви, которые опьяняют душу, освобождая её от эго. Опьянение — это состояние, при котором мистик теряет осознание себя и видит только Бога.