28 сентября 2026
Антропология, История
Чтение на 15 минут: «Домашние любимцы в Средние века»
«Хорошо заботьтесь о собачках! И мойте их дважды в неделю!» В издательстве «Альпина нон-фикшн» вышла книга Кэтлин Уокер‑Микл о питомцах в Средние века в переводе Екатерины Ракитиной. Мы публикуем отрывок.
После приобретения питомца новому владельцу предстояло кормить животное и заботиться о нём. Франческо Петрарка (1304–1374) был образцом учёного мужа, державшего питомцев, и по его письмам можно составить общее представление о природе владения животными. У него было несколько собак. Первое упоминание о собаке появляется в письме 1338 года к Джакомо Колонне. В то время Петрарка жил в Воклюзе, и в письме он излагает причины, побуждающие его жить в столь уединённом месте, и говорит, что у него нет спутников, кроме верной собаки и слуг.
Несколько лет спустя покровитель Петрарки, кардинал Джованни Колонна, прислал ему из Авиньона собаку, чтобы она стала его «товарищем и источником утешения», и в 1347 году Петрарка сочинил длинное письмо в стихах, описывающее, как животное обживается. Ранее оно привыкло есть изысканную пищу, бегать по изящным залам и спать на «пурпурном ложе». Петрарка утверждает, что окрестности восхищают животное, которое вполне довольно своей новой жизнью в качестве «источника утешения и товарища» нового хозяина. Собака привыкла есть хлеб и воду, простую пищу, которую даёт ей Петрарка, жить в его маленьком доме в Воклюзе, бегать на природе и плавать в близлежащих водоёмах. Физические упражнения даже излечили собаку от парши, которую, как утверждает поэт, вызвали нездоровые авиньонские ветра. Он купил собаке цепь, сильно отличающуюся от аксессуаров, с которыми собака прибыла: ошейника с диском и поводка из красной ткани с вышитым гербом семьи Колонна — белыми колоннами на красном. Петрарка замечает, что собака спустилась по социальной лестнице, от собаки кардинала до питомца мелкого клирика и поэта, что представляет собой интересное размышление о связи статуса животного с положением его хозяина. Собака даже любезно прогоняет деревенских жителей, которые приходят докучать учёному своими мелкими заботами, и служит ему постоянным спутником, в частности сообщает, что хозяин заспался, скуля и царапаясь в дверь.
Из письма можно почерпнуть бесценные подробности жизни с домашней собакой. Петрарка описывает, как животное всегда радо его видеть, как сопровождает его на прогулках. Если он решает отдохнуть во время прогулки, собака ложится рядом с ним и лает на любого, кто приблизится. Она защищает хозяина своим крупным телом. С чужими она может быть агрессивной, но с друзьями Петрарки — само дружелюбие, опускает уши в знак покорности и весело виляет хвостом.
Несмотря на то что собака была очень крупной, вероятно охотничьей породы, Петрарка говорит, что его питомец совсем не годится для охоты. Он описывает, как тот бегает по лесу, лая тонким голосом (похожим на голос «поющего ребёнка»). Его погоня за местными дикими гусями описывается как игра, собака делает это не от злости. Она отказывается причинять вред слабым животным, «кротка как ягнёнок» по отношению к овцам, козам и козлятам и боится зайцев. На самом деле лаяла она лишь на надёжно запертых львов в папском зверинце. До фауны Воклюза ей не было никакого дела.
Судя по всему, друзья тоже дарили Петрарке собак. Маттео Лонго, епископ Льежа, оставил для него в Воклюзе собаку ещё до приезда Петрарки. В 1351 году Петрарка написал ему, хваля своего нового питомца; он подробно рассказывает о верности собак, приводя примеры из классической Античности. Сюда входят сюжеты из Плиния Старшего и Солина, такие как история собаки, бросившейся в Тибр, чтобы не расставаться с телом хозяина, и история Гараманта, которого собаки спасли от нападения.
Собаки постоянно встречаются в обширной переписке Петрарки. В письме к Франческо Нелли, написанном в 1352 году, когда Петрарка проводил лето у источника в Сорже, он говорит о том, что ведёт простую жизнь, живёт «лишь с одной собакой и двумя слугами». Фраза «лишь с одной собакой» встречается и в других письмах; судя по всему, она связана с понятием уединения, когда можно побыть наедине с собой, погрузившись в свои мысли и заботы. В письме 1353 года к своему брату Джерардо, монаху‑картезианцу, Петрарка вспоминает время, когда брат остался единственным выжившим в монастыре, опустошённом чумой, и похоронил всех своих собратьев-монахов, а рядом с ним была лишь собака. По мнению Петрарки, всё, что нужно прилежному учёному, — это мир и покой, несколько слуг и собака. Он развивает эту тему в письме 1353 года к своему другу Людвигу ван Кемпену, капеллану кардинала Джованни Колонны; Петрарка перечисляет составляющие простой жизни: одежда, слуги, лошадь для верховой езды, крыша над головой и кровать — и собака для компании.
В совершенно другом мире проходит повседневная жизнь избалованного придворного питомца, описанная в коротком наглядном blason, который создал для Элеоноры Австрийской (1498–1558), королевы Франции, поэт Клеман Маро (1496–1544). Стихотворение описывает, как маленький питомец королевы, Миньон, сопровождает свою госпожу повсюду и спит на специально подготовленном месте.
Однако у слишком большой любви к питомцам могли быть и отрицательные стороны, особенно для мужчины. Чрезмерная привязанность французского короля Генриха III (правил в 1574–1589 годах) к маленьким комнатным собачкам рассматривалась как расточительная и немужская; она была одним из основных недостатков характера, за который его критиковали противники‑гугеноты. Генрих носил своих маленьких собачек повсюду, постоянно гладил их и всячески баловал. Пьер де Л’Этуаль (1546–1611) записал в дневнике, как король возвращался из Нормандии в 1576 году в сопровождении множества обезьян, попугаев и маленьких собачек, которых накупил в Дьеппе.
Исследования содержат множество свидетельств эксцентричных привычек короля, связанных с питомцами: так, он пожаловал орден Святого Духа человеку, подарившему ему двух «турецких собак». По мнению Агриппы д’Обинье (1552–1630), страсть короля к petits chiens de Lyon («маленьким лионским собачкам») привела к «состоянию великого убожества и оскудению казны»; когда король совершал в 1586 году поездку в Лион, при нём видели 1000 собачек, а 200 из них его сопровождали. Собачки были разделены на группы по восемь, каждая группа путешествовала с гувернанткой, служанкой и вьючной лошадью; для королевских собак требовалось в общей сложности 600 лошадей, что обходилось в огромные суммы. Генрих изымал понравившихся ему животных, разъезжая по Парижу в своей карете, и даже посещал женские монастыри, чтобы забирать собак «к великому сожалению и неудовольствию владевших ими дам». Одержимость французского короля маленькими собачками, казалось, не знала границ. Но и последние слова короля Венгрии Лайоша (Людовика) II перед отъездом на битву при Мохаче в 1526 году показывают, каковы были его приоритеты: «Хорошо заботьтесь о собачках! И мойте их дважды в неделю!»
Обычные люди зачастую не могли себе позволить питаться так, как ели домашние питомцы. В рацион хозяев входили мясо, хороший хлеб, молоко (которое обычно полагалось только детям) и даже импортные продукты. Естественно, пища различалась в зависимости от вида питомца.
Домашних собачек, как правило, кормили хлебом, часто высокого качества, и молоком, а также иногда мясом. Вот что говорится о мадам Эглантин, аббатисе, в «Общем прологе» к «Кентерберийским рассказам» Чосера: кормила мясом, молоком и хлебом. Хлеб из крупчатки был самым дорогим — он изготавливался из муки высочайшего качества. Жареное мясо запрещалось к употреблению уставом бенедиктинцев, однако неясно, кормила ли аббатиса собак со своего стола или для них готовили отдельно. Эти строки стали предметом литературных комментариев, содержащих завуалированную критику. Аббатиса, кажется, меньше заботилась о бедных, чем о своих избалованных комнатных собачках, и составляла разительный контраст со Второй монахиней в «Кентерберийских рассказах», благочестивой героиней, у которой питомцев не было.
Полезные сведения о кормлении питомцев содержатся в расходных книгах, хотя отдельные записи такого рода там обнаруживаются редко. Так, Джон де Малтом из Фрамптона, Линкольншир, подробно описал покупку хлеба для «собаки моей госпожи». Можно предположить, что рацион домашних собак, помимо объедков со стола, состоял по большей части из продуктов, обозначенных общей записью panes pro canibus («хлебы для собак»). То есть основной их пищей был хлеб, обычно пшеничный, хотя могли использоваться и другие зерновые. Также собак кормили кашей, обычно из овса, отрубной мешанкой или ячменём, часто с добавлением гороха.
Домашних собак обычно кормили отдельно от других хозяйственных животных и пищей более высокого качества. В доме епископа Солсберийского (ум. 1407) домашние собаки, которых упоминают в расходных книгах 1406–1407 годов, получали по крайней мере два хлеба в день, а часто и больше. Эти животные отличались от его охотничьих собак, которых содержали и кормили снаружи. Расходные книги Элеоноры де Монфор (1258–1282) за 1265 год включают записи о покупке её мажордомом молока для собак, которые жили в её покоях. Охотничьим собакам, содержавшимся в псарнях снаружи, молока точно не давали бы, хотя хлеб ели все собаки. При французском дворе в XVI веке даже был boulengier des petits chiens blancs — пекарь, специализировавшийся на выпечке хлеба для маленьких белых собачек. Этого, однако, не всегда хватало, судя по записи в дневнике Жанны III д’Альбре, королевы Наварры, где отмечено, что маленькая собачка съела письмо, которое королева написала королю Испании.
В расчётных книгах мало отдельных записей об особой пище для домашних кошек, которые, вероятно, питались объедками и пойманными мышами. Есть запись о сыре, купленном для кота в маноре Каксхэм в Оксфордшире в 1293–1294 годах, что скорее исключение. И, конечно, домашние кошки любили молоко, о чём свидетельствует древнеирландская пословица: «Пиво со мной, свежее молоко с котом».
Питание птиц, содержавшихся в клетках, было подчинено воле хозяев. Обычно их кормили различными семенами. Какими именно — зависело от того, насколько роскошно содержали птицу. В «Рассказе сквайра» у Чосера описана птица‑питомец, которая питается изысканными продуктами и живёт в клетке, выстланной соломой.
В сатирической поэме «Речи попугая» Джон Скелтон описал экзотическую птицу, «утончённо вкушающую различные изысканные пряности» — её кормили импортными специями и яствами (миндалём, финиками, мускатным орехом, гвоздикой, корицей и мускусом).
Приобретение корма для птиц, содержавшихся в клетках, редко отражалось в расходных книгах, возможно потому, что его не покупали помногу. Однако в расходных книгах папы Урбана V (годы правления 1362–1370) упоминается покупка птичьего корма папским аптекарем для определённого попугая: 30 апреля 1364 года аптекарь купил два фунта корма для попугая. Обсуждение попугаев (и других питомцев) другого папы, Иоанна XXII, также встречается в источниках. Есть и другие записи о птичьем корме, также купленном аптекарем, в которых вид птицы не указан. Птичий корм, покупавшийся таким образом, явно предназначался для питомцев, так как для папского стола птиц покупали взрослыми, а не выкармливали при дворе. Имеет значение и то обстоятельство, что корм покупал аптекарь, а не кто‑то из кухонной прислуги.
Руководство по ведению домашнего хозяйства «Парижский Домострой» наставляет юную читательницу, как ухаживать за птицами в клетках и в вольерах. Оно начинается с перечисления недостатков больших вольеров и предлагает правильный метод кормления домашних птиц: в одном случае беда в том, что маленьких птиц кормят конопляным семенем, горячим и сухим по природе, а пить им нечего. В другом случае им дают мокрицу или крестовник, осот в воде, так, что он остаётся всегда свежим, и воду постоянно восполняют, меняют трижды в день; она стоит в чистых свинцовых сосудах, куда вместе с мокрицей и крестовником крошат всякую зелень, полевой чертополох со стеблями, должным образом размоченными, и конопляное семя, чистое и дробленое, без шелухи, смоченное водой. Кроме того, в вольер кладут чесаную шерсть и перья для строительства гнёзд. Так, отмечает автор, горлицы, коноплянки и щеглы откладывали яйца и выкармливали птенцов. Им нужно давать гусениц, червей, мух, пауков, кузнечиков, бабочек, листья свежей конопли, промытые и размоченные. Пауков, гусениц и тому подобные вещи, достаточно мягкие для нежного клюва маленькой птицы.
Обезьян кормили разнообразными продуктами, в частности орехами. Хронист конца XIII века Ричард Даремский рассказывал, что Роберт де Инсула, епископ Даремский (1274–1283), держал двух избалованных домашних обезьянок, которых кормили очищенным миндалём с серебряной ложки. Миндаль был дорогим импортным продуктом, но хронист лишь сообщает, что содержание домашних обезьян было обычной практикой среди высших прелатов.
Он держал при своём дворе, по обычаю современных прелатов, как некое средство для облегчения забот, пару обезьян — старую и молодую. Однажды в конце обеда, желая угоститься забавой, а не пищей, епископ велел положить серебряную ложку с отбеленным миндалём в вольер младшей обезьяны, а старшую держали поодаль. Маленькая обезьянка, увидев вожделенную пищу и желая избежать грабежа от старшей, приложила все усилия, чтобы запихнуть всё содержимое ложки себе за левую щёку, что ей и удалось. Затем, как только она подумала, что сбежит с добычей, старшую обезьяну выпустили, и та подбежала к ней, схватила громко кричащую малютку за правую щёку, вытащила всё, что было спрятано за левой, словно из маленького мешочка, и угощалась, пока не съела весь миндаль. Все, кто видел это, разразились смехом, но хронист увидел в этом образ алчных сего мира.
Оставьте ваш e‑mail, чтобы получать наши новости.